?

Log in

No account? Create an account

Рефлексия. Часть 15

Текст жил своей жизнью, и это было вполне себе здорово. А в голове у Лёньки крутилось одно. Маша. Маша. Маша. Да что ж такое?! Самому себе Лёнька признался, что готов, в принципе, вновь нырнуть в эту горящую реку привязанности и отношений. Теоретически – вполне. А что до практики…
- Маша? Алло, Маша, здравствуйте. Это Лёня.
Вот прямо сейчас Лёнька откровенно не знал следующих слов, что он произнесёт в трубку. И продолжил наощупь:
- Маша, я что сказать-то хотел…
Маша опередила его довольно неловкую попытку продлить разговор:
- Леонид, здравствуйте. Ой, а я как раз о вас думала сейчас.
Лёнька расфокусировал взгляд, потому что некуда было ему сейчас смотреть. Он слушал.
- Я вдруг подумала, что… вы знаете, я правда вам благодарна за всё. И хотела ещё раз извиниться перед вами за то, что я вас сбила тогда.
- Ну, давайте придерживаться версии о том, что «чуть не сбила».
Маша рассмеялась в телефоне так, как смеялась когда-то девочка, с которой Лёнька впервые в жизни танцевал медленный танец. В пионерском лагере. В тринадцать лет. Как же её звали? Ах, да…
Если, оглядываясь назад, говорить предельно честно о ключевых моментах в своей биографии: две точки держат её. Первая влюблённость и последний вздох. Между ними – верёвка для сушки белья. Не более, чем. Ни до первого, ни после второго момента нет никакой жизни. И вот именно ту первую влюблённость Лёнька сейчас и вспомнил. Почувствовал всем своим естеством. Удовольствия это ему не доставило, но на определённые мысли навело безусловно.
- Маша, вы извините, я зависаю в паузах немного, но что я хочу сказать: у вас каким-то образом получилось занять мои мысли на столь длительный период. И спасибо вам, по своему, за это. И это просто приятно.
Маша, что в принципе неудивительно, была удивлена таким откровенным Лёнькиным признанием. Но нашла в себе силы, чтобы ответить. И ответила.
- Леонид, я очень волнуюсь сейчас, потому что… я просто не ожидала… Да и, честно говоря, я сама была бы готова сказать сейчас что-то подобное. Вы, наверное, решите, что я несерьёзная и легкомысленная. И вообще.
Лёнька даже припомнить не мог, когда в последний раз барышня говорила ему столько слов подряд. Тем более – в личной беседе. Не по работе. Он и таял, и будоражился одновременно. А Маша, похоже, только набирала обороты.
- Я вам уже сказала, что думала про вас сегодня. Буквально вот недавно даже.
Лёнька от стеснения хотел ляпнуть, мол, гадости, наверное, всякие думали. Но промолчал, конечно. А волновался он крепко. Взрослый, казалось бы, дядька.
- И вот что я хочу сказать… Ой, ну, да ладно, скажу.
Вот здесь Лёнька несколько напрягся. Ведь неизвестно, что ты услышишь после такого вступления. Ведь даже то, чем ты мог быть интересен и приятен кому-то, по большому счёту, должно быть интересно и приятно тебе самому. Хотелось бы. И Лёнька, набравшись храбрости, слушал дальше.
- С вами мне было так легко, Леонид. Так интересно и так легко. Это редко совпадает. Но с вами было именно так. И… вы знаете, мне странно, что и теперь так легко это говорить, но так уж вышло, а потому…
Этой фразой Лёнька был покорён. Ушиблен и зачарован. И он слушал и слушал. Чудо. Чудо творилось прямо сейчас.
- А потому: вы какой-то мой человек, Леонид. Вот какой-то свой. Всякое бывает, вы же понимаете. Разные люди встречаются. Ситуации разные возникают. Но с вами мне было так легко и… как бы сказать, светло, как никогда и ни с кем.
А Лёнька, к слову, прекрасно понимал, о чём она. Да, бывает так, что вот ну просто шкурой своей ощущаешь, что вещи важные, практически судьбоносные происходят вокруг тебя и с тобой. В этот самый момент. И хоть ты плачь, хоть ты смейся, но эти ситуации работают. Жизнь твоя, какая ни есть, но именно эта жизнь меняется, переключаясь с одного состояния на другое. Особенно приятно, когда отмечаешь моменты этого самого переключения. Хотя и без этого они важны и полезны.
Маша всё говорила свои сокровенные банальности, а Лёнька ловил себя на мысли о том, что он готов слушать их и слушать. И он слушал.
- Вы понимаете, ни разу не возникла эта та самая тяжесть, когда хочется замкнуться и оградиться от человека, потому что он в какой-то момент становится тебе неинтересен, да… и вообще тяжёл как-то по-особому. Просто тяжёл. Когда тебе начинает хотеться, чтобы места мало было тем, кто не соответствует твоим представлениям о прекрасном.
Вот как было перебить её сейчас? Она ведь была прекрасна. Соответствовала Лёнькиным представлениям. Вполне. И все представления, при этом, искренне казались Лёньке сейчас совсем не важными. По сравнению с тем, что зарождалось у него в душе. За рёбрами. В глубине грудной клетки. Где-то в районе сердца. Что он мог ответить Маше? Да ничегошеньки. Он растворялся и сам погружался в этот раствор. Если бы в этот самый момент рядом с ним возникли две эффектные барышни – уж поверьте – обе они сходили бы дальше далёкого, влезь они в нелепое и бездарное соревнование с ситуацией. Той, что складывалась и сложилась. Это для примера.

Рефлексия. Часть 14

- Алло. Да. Говорите. Кто это?
Лёнька умудрялся настолько усложнять своё общение с внешним миром, что ему самому это было забавно. И правда, какие-то лапидарные конструкции.
- Это Полина. Здравствуйте, Леонид. Вы извините, я хотела обсудить с вами один вопрос.
- Да, Полина, здравствуйте. Какие проблемы! Давайте обсудим. А о чём вы, собственно?..
Полина помолчала высокой нотой сдавленного звонкого голоса в трубке недолго, а потом ответила:
- Я про Михаила хотела бы поговорить.
Лёнька икнул, заблаговременно прикрыв телефон ладонью.
- Про Ми-хаила? – Словно полстакана водки выпив залпом, спросил он.
- Да, про Мишу. – Даже не помрачнев, а как-то всем телом осунувшись, продолжила Полина. – Вы понимаете, Леонид, я даже думаю, что вы замечаете, что он… как он стал болезненно реагировать в последнее время на окружающие его вещи. На совершенно обычные штуки. Вы поймите, Леонид… Лёня, нет? Можно так?
Они ужи сидели в кафе. Лёнька кивнул с дипломатически безупречной улыбкой.
- Так вот: в последние пару недель он как-то раскис.
Собеседники упёрлись взглядами друг в друга, в самой малой степени отдавая себе отчёт в происходящем. Тем не менее, разговор занимал их куда более, чем собственные переживания.
- У меня складывается такое ощущение, что в последнее время вы, Лёня, общаетесь с ним гораздо больше, чем я.
На Полину прямо сейчас было приятно смотреть. Как это приятно смотреть на красивую женщину, которая смущается буквально на ровном месте. Это когда чувствуешь себя не просто причастным, а и вовсе – причиной перемен в привычной картине бытия. Перемен для самого себя, хотя бы.
- Да, да, продолжайте, Полина.
А щёки её горели. Тем самым огнём, когда, как это оказывается потом, решается что-то важное. Единожды усомнившись в своих давнишних и устоявшихся представлениях о происходящем вокруг, пожалуй, никогда уже не восстановишь это чистое беззаботное ощущение полной правоты и отточенности, что было у тебя в двадцать лет и по любому поводу. И чтобы не сомневаться потом остаток жизни, надо что-то для себя решать.
- Вы понимаете, Лёня, Миша сейчас всё больше страдает, чем делает. Не то, чтобы я не понимала самой необходимости такого периода в жизни мужчины, - Полина всё отпивала вино из бокала. – Я понимаю необходимость вот этой всей рефлексии, но…
Она смотрела сквозь пол кафе куда-то вниз, вглубь. Сквозь пол кафе, где они сидели друг напротив друга, разделённые небольшим квадратным столиком.
Конечно, Лёнька понимал безусловно её переживания, но, будучи сам мужчиной, он с ясностью полированного металла осознавал волнения этой красавицы по поводу её до последнего времени столь предсказуемого и доступного партнёра. Понимал и по-своему даже разделял их. Ещё бы.
- И что вы по всему этому поводу думаете, как бы вы сказали, Леонид?
Лёнька задумался. Крепко. Думал он не столько о МихалЕвгеньиче, сколько о себе. Просто потому, что так ему было интереснее. Да и разобраться по существу вопроса в ситуации так было реальнее.
- А ваши личные мысли по этому поводу могли бы вы озвучить, Полина?
Сейчас Лёнька старался быть едва ли не эталоном вежливости. Ему так и хотелось. Полина провела пальцем по ободку бокала, словно пытаясь извлечь из него звук трением. И ответила медленно.
- Я мало уже сказала? Как-то ещё пояснять надо?
И Лёнька понял. До всевозможной глубины. В следующий момент в поле его зрения вдруг оказались два диковатых, потому крайне уверенных в происходящем довольно молодых ещё человека. Один из которых стоял перед ним, нависая над их столиком, засунув руки в карманы брюк. Второй же находился у первого за спиной, переминаясь с ноги на ногу, будто в ожидании чего-то волнительного. Тем чувством, которым знающие люди предвосхищают знатную пьянку или внезапное откровение, Лёнька ощутил недоброе. Прямо сейчас. Молодой человек с руками в карманах произнёс нарочито лениво:
- Ты знаешь, баклан, с кем ты тут зависаешь? Ты хоть понял…
Лёнька прервал его одним из тем взглядов, которые прерывают в принципе кого угодно и когда угодно. Так уж вышло. Просто чересчур невежливо это прозвучало. Тем более, что как мужчина, он в любом случае в определённом смысле нёс ответственность за женщину, которая находилась рядом с ним. В глубине души он прекрасно понимал, что зря этот юноша так неумело забросил швартовы. Но, с другой стороны, мало ли как там у Каравая принято. Тем более, что Полина с ним тут находилась явно инкогнито. Но взгляд его в этот момент был похож на гильотину. Устроенную ловко и немудряще, но жуткую по своей функции. Он это умел. С давних пор.
Юноша с карманами замялся на полсекунды. Потом, словно вспомнив о своей желательно судьбоносной роли в ситуации, очухался и возобновил неловкие потуги:
- Ты чё, не понял?
Теперь уже Лёнька заговорил. Чётко и быстро.
- Молодой человек, всё, что вам хотелось бы сказать мне, я уверяю вас, можно не произносить вслух. Я верю в ваш порыв и уважаю вашу целеустремлённость. Но я не готов ответить вам взаимностью. Просто – нет. Кругами.
Последнее слово прозвучало на том арго, на котором принято общаться в кругу любителей сидения на корточках и подсолнечных семян. Лёньке и самому понравилось, как это вышло. На юношу же это подействовало, как своего рода катализатор. Он вынул руки из карманов, поелозил в пространстве, словно в поисках единомышленников. И принялся чередовать перед Лёнькиным лицом кисти рук, явно претендуя на значимость своего поведения.
- Да ты попутал, баклан. Ты хоть вкурил, кто с тобой базарит?
Это было даже по-своему мило. Эдакийфлешбэк из начала девяностых. Но на новом, сегодняшнем уровне. В исполнении хлопчика, моложе Лёньки лет на пятнадцать. Ну разве не прелесть?
- Юноша, в то время, когда вы на уроках плевались жёванной бумагой из трубочки и стыдились показать родителям дневник, я с километра поражал ростовую мишень, а годом позже руководил рок-группой. Неужели вы предполагаете, что вот прямо сегодня у вас есть хоть минимальная возможность удивить меня своим красноречием? Нет, правда, неужели вы так думаете?
Лёнька глядел на него с таким пристальным вниманием, что у того не было шансов уклониться от ответа. Но Лёнька не дал ему возможности парировать.
- И теперь вы, запихнув руки в карманы, как привокзальный гопник, досаждаете мне и барышне, с которой я беседую, своими угловатыми заявлениями? Вот как вы сами думаете, у вас есть хоть призрачные шансы на успех?
Юноша ответил не сразу, не теряя при этом своего изначального напора. Лёнька сделал ироничную гримасу, посмотрев на Полину, чтобы разрядить ситуацию. Лицо Полины выражало досаду, подобие утомления, но тревоги в нём не было. Лёнька безошибочно уловил посыл и решил покончить с беседами.
- Словом, так, молодой человек: вы или у́читесь вести беседу со старшими, или воздерживаетесь от попыток вступить с ними в разговор. ОК?
Юноша же явно не был готов к такой концовке. Он сделал несколько телодвижений, характерных для неопытных в единоборствах людей, когда те готовятся вступить в схватку.
А Лёньке словно это и было нужно. Одним соскальзыванием он высунул левую ногу за габариты столика, за которым он сейчас сидел с Полиной, тут же едва подмигнув ей правым глазом. Выдвинулся окончательно в проход. Шатнулся корпусом влево и швырнул ладонь в надвигающееся лицо молоденького агрессора. Основание ладони ожидаемо пришлось в переносицу грубияна. Через все суставы своей правой руки Лёнька почувствовал хруст хрящевой ткани соперника. Ему стало почти жалко того. Но разве что почти. Кровь хлынула как из открытого крана на шею и грудь юноши. Он пошатнулся, сделал два полушага назад и осел на пол. Спутник его, долго не думая, развернулся и прибавил ходу, направляясь к выходу из кафе.
Ситуация была малоприятной внешне. Но сама по себе она порадовала Лёньку. И даже Полину. Как ему показалось. Оба они, не сговариваясь, двинулись вон отсюда. Полина задержалась возле администратора, сделав тому на ухо короткое замечание. Лёнька мимоходом зацепил пару салфеток, вытер запятнанную чужой кровью руку и открыл двери. Они вышли на улицу.
- Я до дому сама дойду. А вы идите домой тоже, Лёня. И это… спасибо вам. За всё.
Лёнька загляделся на красавицу. Но лишь на мгновение. Кивнул ей, соглашаясь, и правда пошёл домой. Он был рад, как выпускник в квадратной шляпе и чёрной мантии. И чувствовал, что поспит сейчас часов восемь подряд, ни разу не просыпаясь. Впервые за полгода примерно.
Добрался до дому. И так и сделал. Как оказалось на утро. Полузабытое ощущение прекрасного сна навеяло его на мысли о том, как полезно бывает порой пробудить своего зверя. Нечасто. Но порой – в самый раз.
После утренних процедур и почти непринудительного завтрака уселся Лёнька за писанину. И надо, и захотелось. Чувство гармонии переполняло его изнутри. Почти утраченное чувство гармонии и полноты. И он писал изо всех сил. Персонаж по уже утверждённому имени Маша появился в пространстве его текста. Вот, кстати, Маша…
У него был номер её телефона. У него не было повода ей позвонить. Не сказать, чтобы это способствовало творчеству. Но, как в определённом смысле прообраз одной из ключевых героинь его книги, она не могла не занимать его внимание. Самым конструктивным, как ему казалось, образом. И он писал и писал, продолжая поминутно, буквально через строчку, вспоминать её подбородок. Улыбаясь собственным мыслям, Лёнька продолжал вести героев романа нехожеными тропинками, формулируя предельно чётко их пожелания. Давно ему не писалось так… сильно и без оговорок. Он откровенно упивался этим состоянием и продолжал нанизывать ленту букв на нить сюжета. И у него получалось.

Рефлексия. Часть 13

Хорошо просыпаться дома. Когда даже не в самом собранном состоянии все утренние процедуры можно выполнить с отрешённостью автопилота. Так Лёнька и делал сейчас. Да, этим утром ему было хорошо.
Чайник на плите был уже готов озвучить кипение воды в своём чреве, когда одна мысль резанула Лёнькину голову изнутри. Он же договаривался с Машей менять стекло. Вчера. С другой стороны – сама вот тоже не позвонила. Да и ладно. Можно же и сегодня. Сегодня – даже лучше. Только очухаться надо. И в порядок минимально себя привести.
Брился Лёнька особенно тщательно.
Потом включил компьютер. Перечитал то, что напечатал накануне. До заманчивого и бесповоротного предложения Каравая выпить. Многое понравилось. Что-то поправил. Что-то удалил. Текст не стоял на месте. И это было главное. Роман жил своей жизнью. Лёнька – молодец. Лёнька справится.
День уже нёсся галопом. Тщательно выбритый Лёнька, напившись чаю, позвонил Маше.
- Алло, Маша? Здравствуйте, Маша. Это Леонид. По поводу стекла.
- Ой, здравствуйте, Леонид. А я вчера ждала вашего звонка.
- Так чего сами не позвонили?
- Да я… Как-то неловко было.
- Ладно. – Лёнька улыбался, а ему не хотелось говорить с растянутым ртом. Потому что собеседнику обязательно слышна его улыбка. А он хотел хотя бы вот перед Машей выглядеть мало-мальски серьёзно и дельно. Он перестал хихикать и продолжил. – Тогда давайте попробуем на сегодня договориться.
- Давайте. – С готовностью отозвалась Маша.
- Тогда, значит, так: машина ваша… ну, вашей подруги стоит у меня во дворе. Вы подъезжайте сюда. А как будете на месте – наберите меня. Я выскочу, и мы поедем. Сегодня же всё и сделаем. А то ж подруга уже через неделю возвращается, так?
- Ага. Через неделю. – Вот Маша сейчас точно не прятала своей улыбки. Голос её в телефоне звучал улыбчиво и сладко. И это нра-авилось Лёньке.
Брызнув для пущего шику на себя туалетной водой, он сидел перед монитором, вполглаза просматривая строчки и страницы на белом фоне. Ему решительно нравился недавний собственный текст. Было тепло и покойно. Как это бывает одинокому и довольному человеку под самый конец мая. В родном уютном городе. В городе, что готов достать из кармана плаща яблоко, чтобы угостить приезжего, предлагая ему уютную лавочку и доверительный разговор. Деликатную кафешку с отличными пирожными и душистым чаем. Который не бросит, не подведёт. Не оставит и не предаст.
Телефон завибрировал меленько в кармане. Ма-аша. Протянул мысленно Лёнька. Улыбнувшись вполне себе наяву.
- Да, Маш. Через минуту буду буквально.
И выскочил из квартиры, успев на прощанье почесать Дусю за ухом. Та довольно мурлыкнула в ответ.
Наискосок вприпрыжку донёсся Лёнька до противоположного края двора. Где и была запаркована Машина машина. Где и ждала она его. Вот прямо сейчас.
- Привет.
- Приве-ат. – Маша выглядела радостной.
Лёнька выглядел выбрито и довольно.
- Ну, что? Поедем порешать по стеклу.
Лёнька нарочито снизил градус общения до минимального, чтобы, как ему казалось, скрыть собственное волнение. Что-то чересчур он волнуется в последнее время. Хотя это так приятно: волноваться по всяким пустякам. Вроде ветрового стекла. Или грубоватого атлета.
- Поедемте, конечно. – Маша тиснула кнопку, и машина открыла свои замки.
- Хорошо, что трещины пришлись напротив пассажирского места. Так вести удобнее, да?
Лёнька абсолютно формально поддерживал беседу. И складывалось такое ощущение, что Маша понимала это. Принимая правила игры. Ненавязчиво и деликатно. У неё, похоже, получалось. Во всяком случае, никому не было неловко.
И они поехали. На край города. В фирменный автоцентр. Менять ветровое стекло.
Маша вела уверенно, без лихачества. Без выпендрёжа. Это нравилось Лёньке. И это – тоже.
Через какое-то очень небольшое время Лёнька с Машей добрались до места. Лёнька с видом специалиста распорядился о замене стекла. Маша стояла рядом. Он улавливал на себе её тёплый взгляд. И готов был признаться себе, что буквально таял под ним. Буквально таял.
- А когда забрать-то можно будет?
Лёнька поинтересовался с сугубо практической стороны, да и сказать что-то надо было. Чтобы разбавить ситуацию, саму по себе немудрящую, но начавшую густеть и нависать минута за минутой.
Мастер сказал, что забрать, в принципе, можно завтра. И это было хорошо. Завтра и приедем. Лёнька прямо сейчас подумал, что вот завтра он снова приедет сюда. С Машей.
Чтобы разъехаться из автоцентра по домам, Лёнька вызвал такси. Уточнив у Маши её адрес, чтобы первой отвезти её, он знал теперь, что та живёт совсем не далеко от Шурика Воробьёва. На той же его хвалёной окраине. И ему сейчас показалось это таким милым и уместным.
Водитель, с неясной целью с самого начала отрекомендовав себя как Валеру, вёл машину практически на предельной для города скорости. Потому они быстрее, чем Лёньке хотелось бы, домчались доеё Юго-Запада. Где Маша искренне и, немного смущаясь, поблагодарила Лёньку за всё. И вышла из машины.
Дорога домой запомнилась Лёньке как одно долгое смутное сожаление о том, насколько далеко надо ехать, чтобы просто добраться до дому из тех мест, где приятно было оказаться.
Вечер был ещё так юн, и Лёнька решил пописать немного. Бодрое и умиротворённое настроение его способствовало этой затее. Так он и поступил. В кои веки усевшись дома за тетрадь с карандашом в руке.
Слова струились легко, но особой силы в них Лёнька не чувствовал. Писал просто по инерции, чтобы не жалеть потом, что не потрудился пробовать, когда была возможность.
Немного хотелось есть. Хотелось прогуляться на озеро. Хотелось рифмовать и лепить из пластилина. Почти забытое состояние творческого подъёма. Когда ладони чешутся от предвкушения чего-то талантливого и небанального. Что родится в тебе. И глаза раскрываются в этот момент шире обычного. Во всех смыслах раскрываются.
Именно так Лёнька ощущал себя сейчас. Когда идеи скачут, рождаясь в голове, сменяя одна другую. И каждая следующая представляется настолько привлекательнее предыдущей, что ни за одну не цепляешься. После утомительного застоя это было просто роскошно.
Слова ложились на бумагу едва свистящими движениями грифеля. Лёнька был рад и дышал реже, чем обычно. Это был верный признак его восторга от происходящего. Прямо сейчас Лёнька готов был признаться себе, что, выбирая из двух имён для приятного женского персонажа будущего романа, он склонялся от «Даши» к «Маше».

Рефлексия. Часть 12

Каравай сидел за столом напротив худощавого мужчины лет тридцати. Точнее: худощавый сидел напротив его. Это был аккуратный блондин с маленькими глазами. Чем-то неуловимым напоминал он Мише ящерицу. Которых Миша с детства не любил.
- Итак, Михаил Евгеньевич, я полагаю, мы пришли к соглашению.
Каравай поглядел блондину в точку между бровей и медленно моргнул. По его виду сложно было сказать, что он согласен с собеседником.
- Сергей Анатольевич, я вас услышал. Мой юрист ознакомится с документами. Свой ответ я сообщу вам в понедельник.
- Я бы советовал вам не затягивать с решением, поскольку…
Каравай сделал свои фирменные большие глаза. Крылья его носа вздрогнули. Он тронул перстень на безымянном пальце.
- Вот в чём я точно не нуждаюсь, так это в ваших советах. Сергей. Анатольевич. Решение будет в понедельник. Всё.
И встал из-за стола. Сергей Анатольевич тоже поднялся. Рукопожатие их было прохладным.
Когда дверь за похожим на ящерицу блондином закрылась, и Миша остался один в своём кабинете, он тут же взял со стола телефон и набрал номер Полины.
- Да, Миша. Привет. Я… я у врача. Нет, конечно, ничего не случилось. Нет. Просто плановый осмотр. Через час примерно буду дома.
Разговор окончился, и Миша вдруг почувствовал себя одиноко. Что было ему совсем не свойственно. Рано оставшись без родителей, он взял за правило всегда и во всём полагаться на себя. Только на себя. Поэтому к одиночеству он привык. Но вот прямо сейчас ему было одиноко. Неожиданно и пронзительно одиноко. И Каравай, решивший когда-то ничему в этом мире уже не удивляться, был озадачен.
Достал из замаскированного под сейф холодильника огромную бутылку водки. Налил почти полный стакан для виски. Выпил врастяжку. Вытер ладонью рот. И ахнул изо всех сил стакан о стену. Осколки брызнули хрустальным фейерверком. В горле стоял ком. Миша сейчас сам себе был противен.
- Алло, Леонид? Это Михаил Евгеньевич. Что? А, нет, я не по поводу книги. Хотя и это – тоже. Леонид, вы… ну, выпить хотите?
Пока водки в литрухе не осталось буквально на самом донышке, мужчины обменивались несодержательными фразами, как это бывает, когда малознакомые люди не находят общих тем для разговора. Каравай был нетрезв. Капли пота выступили у него на лбу. Глаза слегка замаслились. Лёнька тоже захмелел порядком. Он и в таком состоянии испытывал определённую неловкость из-за неясной ситуации. Но любопытство перевешивало.
- Леонид… Лёня, да? Лады? – Каравай подался вперёд, усаживаясь в своём кресле поудобнее. Словно перед важным разговором. Лёня обратил на это внимание и сам собрался по мере сил. – Лёня, ты не женат?
Лёнька мотнул головой.
- А женщина вообще есть? Ну, живёшь с кем или встречаешься?
Лёнька снова помотал головой. Каравай замахал пальцем перед своим лицом и протянул:
- Не, так не годится. Ты с этим делом… смотри. Хотя… все проблемы – из-за этих самых баб.
И он уронил голову на грудь. Но тут же поднял её и уставился на Лёньку. Тот закивал и тихо ответил:
- Это точно.
- Во-о-от! Понимаешь, да?
- Конечно понимаю, МихалЕвгеньич. У самого с бабами одни проблемы.
Лёня осёкся, подумав, что не хотел бы обсуждать свои сложности с Караваем. При этом, как ни странно, он чувствовал, что как раз с ним поговорить об этом ему было бы легко.
- Вот смотри, Лёня: вот у меня Полина. И я её, ну, люблю. Ты это знаешь. Вот ты скажи – ты её видел – скажи: она красивая?
- Очень.
- А умная?
- Да. И это – тоже. – Лёнька подумал сейчас, что лучше всего держаться открыто, чтобы не вызывать у Каравая подозрений. Просто по очевидной привычке того всех и во всём подозревать. Потому что вдруг возникшая в разговоре двух выпивших Полина, как ему показалось, не сулила беседы лёгкой и непринуждённой.
- Мне Полина Валерьевна показалась совсем неглупой барышней. Она начитанная. У неё хороший вкус. – Лёнька улыбнулся. – Она кофе хороший варит.
Каравай смотрел на него неодобрительно, но с пониманием.
- Кофе, говоришь? Кофе – это да. Это она хорошо. Начитанная, ты сказал? Вот же, слово какое: на-читан-ная.
Лёнька старался не удивляться хотя бы внешне. Непосредственная реакция МихалЕвгеньича его позабавила. Давно он не общался с такими прямыми людьми. Одни циники в кругу его общения. Скептики и циники. И сам такой. Потому и с бабами, наверное, как-то всё у него… зигзагообразно.
Каравай сжал левую руку в кулак, осмотрел его обстоятельно и спросил Лёньку:
- Ты куришь?
- Курю.
- Кури.
- Спасибо.
Лёнька щёлкнул зажигалкой, когда услышал следующую фразу МихалЕвгеньича.
- Вот что мне в тебе нравится, так это то, что ты врубной.
Лёнька прикурил и глянул на Каравая.
- Стараюсь.
И вздохнул, выпуская дым. Нравится ему. Ну, хотя бы.
- А почему у тебя бабы нет?
Каравай склонил голову влево. Похоже, ему правда было интересно. Он выглядел искренним. Лёнька поднял брови, провёл глазами по дуге слева направо и сверху вниз. Недоумённо скривил губы. И толком не нашёлся, что ответить.
- Да кто ж его знает? Вы понимаете, - он мельком глянул МихалЕвгеньичу в глаза, призывая того к вниманию. – Понимаете, некоторое время назад случился у меня, скажем так, роман. Одна штука. Который кончился ничем. И даже хуже. Во-о-от. И пока что то место в сердце, которым любишь женщину, принимаешь её как часть своей жизни – вот это место ну просто выгорело. Нет там ничего. Надеюсь, что пока.
Лёнька перевёл дух. Затушил сигарету. Вот же понесло его с откровениями. Но Каравай слушал внимательно. Заинтересованно даже.
- Так вот: где-то в глубине души я чувствую, что сейчас в принципе готов к отношениям с женщиной. В принципе. Но на практике пока…
- Понятно. Понимаю, Лёнь. Точно. Бывает, когда кажется, что вот именно нечем общаться с бабой. И в штанах всё в порядке. А вот в сердце – нечем. Тут ты точно сказал.
Каравай замельтешил взглядом, отвлёкшись на свои мысли. Потом вернулся в действительность и спросил Лёньку:
- Выпьем ещё?
- Обязательно. – Всё так же без паузы отреагировал Лёнька.
Каравай грузно выбрался из кресла, дошёл до сейфа, открыл его.
- Что будешь?
- А коньяк есть?
Каравай махнул дверцей холодильника, захлопнув его.
- Нет. Коньяка нет.
И снова открыл сейф.
- Так. Есть виски, текила, чача. О! Чача хорошая. Грузин один как раз подарил. Будешь?
Лёнька мечтательно поморщился.
- Да, буду. Чача – отлично.
Миша выудил из недр холодильника длинную узкую бутылку и, пройдя не самой уверенной походкой, снова уселся.
- Сейчас мы с тобой накатим и поговорим.
С ловкостью бывалого официанта он двумя движениями плеснул в рюмки одинаковое количество божественной виноградной водки. Почти до краёв. Завертел пробку, громоздко поставил бутылку на стол и подхватил одну из рюмок.
- За баб! За это зло, без которого никак.
- За баб! – Отозвался Лёнька со своей полной рюмкой в пальцах.
Выпили. Молча посидели с минуту. Первым заговорил Каравай.
- Скажи, Лёня… Не, ты смотри: я никогда ни с кем о таком не говорил. И вот если по серьёзному: не понимаю, почему я говорю об этом с тобой. Но смотри: ты мне скажи. Вот ты видел Полину. Как ты думаешь: она со мной из-за чего? Она вообще меня любит? Или тупо из-за бабла?
Лёнька не вполне был готов к такому повороту. Выпить – ещё туда-сюда. А такие вот подробности… Но он ответил прямо и искренне, как и решил поступать сейчас.
- Любит. Конечно любит. Просто любовь-то она разная бывает. Ей с вами надёжно и явно… э-э-э… удобно, если можно так сказать. Она вам верит. Доверяет. И по-бабски она чувствует, что вы её, ну, любите. Я не знаю, как там ей весело или скучно с вами, но она стопроцентно вас ценит и уважает. Вот так как-то и любит.
Миша, не отводя глаз от пепельницы, выдавил:
- Так как-то и любит, да?
- Так и любит. Как умеет.
Каравай чуть скривился лицом.
- Дай сигарету.
Лёнька подал раскрытую пачку. Миша затянулся.
- Слушай, а ты прав. Ей, наверное, скучно бывает. У меня постоянно дела. Но вот смотри: она же со мной? Так. А значит: вообще её это устраивает? Ну, так ведь?
- Устраивает. Иначе как бы она?..
Помолчали. Каравай докурил. Совсем развезло мужика. Подумал Лёнька. При этом он и сам был так себе. Но держался.
Дверь кабинета приоткрылась. Женщина лет сорока пяти с хорошей причёской спросила в образовавшуюся щель:
- Михаил Евгеньевич, я сегодня вам больше не нужна?
- Нет, Ирина Петровна. Идите.
- Хорошо. Спасибо. До свиданья.
Дверь закрылась. Каравай со значением поднял палец.
- Секретарша моя. Крутая, что те яйца. Сам её стремаюсь другой раз.
Оба пьяно улыбнулись.
- А бабу ты всё же заведи. Я тебе говорю. Иначе краёв не видно.
Миша стоял возле окна и смотрел сквозь него куда-то в небо.
- А вообще сам смотри. Что я тебе навязываю?
Лёнька, явно польщённый такой степенью откровенности, замялся и ответил:
- Я как раз на пути к этому. Правда. Чувствую, что готов. Теперь – готов.
- Ну так не тормози. Готов – так давай.
Миша усмехнулся. Улыбнулся и Лёнька. И отчего-то так легко было у него на душе. Да и Миша к этому моменту почувствовал, что никакой он не одинокий. Вот только бухать надо поменьше. И убрал чачу обратно в холодильник. А потом обернулся к Лёньке:
- Я на сегодня – всё. Ну, что, было приятно. Лёнь, ты вообще это… звони, если что. Буду свободен – так поболтаем. Выпьем.
Лёнька поднялся на ноги. Ноги держали. Протянул Караваю руку. Его ладонь утонула в напоминающей матрас ладони Каравая. Оба вполне искренне улыбнулись друг другу.
- Пойду тогда. Спасибо вам, МихалЕвгеньич, за гостеприимство. Было приятно поговорить.
- Ну, иди-иди уже.
Тяжёлая челюсть Каравая выражала удовлетворение. Лёнька открыл дверь и вышел. Продолжение вечера не запечатлелось в его памяти.

Рефлексия. Часть 11

- Слушайте, а что же теперь со стеклом-то делать? – Лёнька потрогал пальцами трещины. На ощупь они были похожи на шершавую морскую ракушку. – Подруга ваша вряд ли оценит такой… э-э-э… тюнинг.
Маша скривила  лицо жалостливо, но и в то же время иронично. Лёньке понравилось её старание не терять чувства юмора. Даже если она и не старалась, а оно вышло так само собой. Ему это понравилось.
- Подруга, если честно, в отъезде. Будет только через десять… через девять дней. Но я ей обещала, что только сегодня поезжу на машине, а потом запаркую её и не буду трогать. А тут вон оно как…
Она сложила ладошки по бокам головы, словно хотела ничего не слышать. Но когда Лёнька заговорил, она тут же их от головы убрала.
- Слушайте, Маша. Вы сейчас машину отгоните куда-нибудь тут. Недалеко. И давайте обсудим то, что у нас вышло. Вон там припаркуйтесь. Ага.
Маша медленно, но без признаков паники так и сделала. Потом заперла машину, и они с Лёнькой сели на лавочку неподалёку.
- Я ничего если закурю? – Неожиданной инверсией спросил разрешения Лёнька. Маша не была против. И даже сама попросила у него сигарету.
- Вообще я-то не курю, просто…
- Да понятно, чего уж.
И они закурили. Маша держала сигарету неловко, постоянно поправляя её в пальцах. Как всякий человек, который вообще-то не курит. Лёнька выпускал дым вниз. И он заговорил первый:
- Слушайте, Маша. Я понимаю, что мои слова прозвучат непривычно и даже, может быть, нелепо, но… Дела обстоят так, что у меня вполне есть возможность помочь вам со стеклом. Раз уж так вышло.
Он улыбнулся примирительно и продолжил.
- Мне не хотелось бы, чтобы у вас из-за меня, которого вы не заметили, были бы проблемы. Тем более – с подругой.
Маша смотрела прямо перед собой, моргая и неопытно выдыхая сигаретный дым.
- Давайте… Я предлагаю поступить так: отгоним машину на сервис. Там заменим стекло. Я за это заплачу.
Маша теперь повернула голову в Лёнькину сторону и перестала дымить.
- У меня правда есть такая возможность на сегодня. Так вот: заменим стекло. А когда у вас получится, вы вернёте мне деньги. И всё. Мне действительно самому очень неудобно, что так оно… Тем более – это даже не я, а этот коньяк. – Лёнька достал виновника из пакета, предъявляя бутылку Маше.
Они помолчали немного. Маша отозвалась.
- Леонид, а… вы уверены, что вам это нужно? Я к тому, что по идее это я должна просить и предлагать вам что-то. Ну, это же я вас… чуть не сбила. Или вы думаете?..
Лёнька прервал её жестом.
- Маша, я не то, чтобы сильно головой ударился. Всё в порядке. Просто…
Он подумал, что просто давно не было у него возможности сделать что-то действительно доброе и полезное. И сказал:
- Просто как-то давно не было возможности сделать что-то доброе и полезное. А теперь такая возможность появилась.
Лёнька снова улыбнулся, глянув на Машу. Машина же улыбка родилась в глазах, потом спустилась по лицу и растянула, наконец, губы. Вот и славно.
- Вы знаете, Леонид, я удивлена. Но я вас понимаю. Честно.
Последнее слово она произнесла почти игриво. Пользы Лёнька ещё не нанёс, но добром уже веяло.
- И потом: у меня как раз нет сейчас денег, чтобы заплатить за стекло. – Маша улыбалась и смотрела на детскую песочницу чуть поодаль. – Если правда то, что вы говорите, это было бы очень кстати. Но мне всё равно так неудо-обно!
Наконец она рассмеялась. Потом сказала:
- Леонид, давайте обменяемся телефонами. Мне ведь в любом случае сейчас нужно ехать. Даже без машины, - и снова усмехнулась. – А, скажем, завтра займёмся стеклом. Хорошо?
- Да, конечно. Давайте так и поступим.
- Ну, тогда я побежала? – Спросила Маша, пока они забивали номера друг друга в телефоны.
- Угум. Бегите. Только по сторонам смотрите. Обещаете?
Маша смутилась, но только слегка. И побежала, улыбаясь, буквально побежала из двора. В брючном костюме. На каблучках.
Лёнька вспомнил про Дусю, встал с лавочки и пошёл к своему подъезду. А её ещё и Маша зовут. Крутилось среди прочих светлых и ясных мыслей у него в голове.
Дуся встретила голодными криками. Получив порцию своей еды, умолкла, сопя и чавкая. Лёнька положил все три компонента своего обеда в холодильник. Откупорил коньяк. Сделал пару глотков. Закурил. Сел за стол, раскрыл тетрадь. Очинил карандаш и застрочил, пропадая из этого мира. Как это бывает с литераторами, когда нужные слова приходят к ним.
Ночь со своим очарованием и интимной тишиной пролетела мимо, словно мотылёк. Светало, и недалёк был час, когда голос в автобусе станет объявлять остановки под окном.
Лёнька отложил карандаш. Тот стал вполовину короче за эти часы. Коньяку осталась чайная ложка. Дуся мирно спала в своём кресле. Лёнька перелистал новорождённые страницы с серыми червяками строк и пошёл готовить себе не обед и уже даже не ужин, а очень ранний завтрак. Стараясь не будить Дусю и сильно не обольщаться тем, что выдал за ночь столько слов.
Вкусом еды он остался доволен уже через двадцать минут. С текстом так быстро не вышло бы. Лёнька и не стал ничего форсировать. Он отправился спать. Последними картинками перед его глазами промелькнули красный капот и слёзы, что брызнули из глаз миловидной барышни.

Рефлексия. Часть 10

Лёнька вышел из дома. Корм для кошки, сигареты, алкоголь. Минимально еды какой-нибудь. Магазин в четырёх минутах ходьбы. Корм, коньяк и трёхкомпонентная еда. Сигареты выдаст кассирша. Стоял Лёнька в очереди с корзинкой в руках и думал о своём. О не своём романе, который он сейчас активно пишет. Кто-то коснулся его сзади. Чуть более внятно, чем это случается, когда происходит случайно. Но и так бывает. Вздохнул Лёнька и продолжил наблюдать, как полная барышня с исключительно добрым лицом не торопясь проносила мимо сканера покупки, совершаемые словно приехавшими из голодного края одинаково некрасивыми молодым мужчиной и нестарой женщиной. Возраст последней уточнялся только внешним видом её спутника. Без него ей можно было дать и «под сорок». Но рядом с ним она выглядела просто не самой породистой бабой лет тридцати двух. Когда люди покупают продукты в объёме, сопоставимом со свадебным банкетом, невольно возникают подозрения, что они затягивают этот момент до тех пор, пока дома не останется ничего кроме майонеза и макарон. Или, там, гречки. Ну, да ладно. Вот и подошла Лёнькина очередь с его пустяковинами. Кассирша, скорее годившаяся ему в тётки, глянула на него, улыбнулась чуть более зазывно, чем это требовала её корпоративная этика и ничего себе сказанула:
- Лёня, ты, что ли?
Я-то – да. А ты кто? Подумал за долю секунды Лёнька. А в следующий момент узнал Светку. С которой учился два последних года в школе. Светкин изначальный класс расформировали из-за того, что большинство её одноклассников и одноклассниц или пошли в ПТУ, или сели на «малолетку». А тех, кто остался, разбросали по другим классам. Так они тогда и встретились. А сегодня они увидели друг друга через стойку кассы. Это было мило и бесполезно, как бывает милым и бесполезным улыбаться чужим детям, что шалят на твоём пути по тротуару. Светка только успела спросить:
- Лёнь, как ты?
А Лёнь успел ответить:
- Ничё, спасиб. Сама как?
- Тожничё.
- Ну, ладно тогда. Пойду. Рад был.
И вышел из магазина на жару конца мая с покупками. Дуся будет рада какому-то там изысканному корму в маленьких жестяных банках за нереальные деньги. Но пускай себе. Женщин – даже кошек – надо баловать. А как иначе?
И тут его «прорубило». Баловать женщин. Не выпендрёжа ради. По сути. Просто баловать, чтобы радовались. То, чего Лёнька так уже давно был лишён. Вдруг он ощутил жгучее желание делать так. При этом понимая, что баланс его финансовых отношений с окружающим миром на ближайшие почти четыре месяца вполне позволяет ему это. Так и надо. Отдавая – получаешь.
С мыслями ясными и светлыми шёл Лёня домой. Размышляя по пути о всякой банальщине. Вроде того, что как мало надо человеку для счастья.
Он растягивал эти четыре минуты хода примерно до семи. Не спеша шёл домой вдоль улицы, выбирая: пойти ли ему до отделения банка и потом – во двор, или мимо бани наискосок – туда же. Лёнька пошёл прямо.
За банком с его несметными бабушками с их квартплатой надо свернуть вправо. Там и двор его. Так он и сделал. В следующий момент где-то справа раздался визг тормозов. Его тело медленно, как ему показалось, словно в популярном кино, улеглось на капот красной машины.
Ничего особо не болело. Не более чем до того. Хотя было странно соскальзывать с капота, становясь на ноги. Но всякий опыт обогащает. Вдруг вспомнил Лёнька и подошёл, чуть припадая на правую ногу, к окну возле водительского места. Потому что за рулём сидела барышня. Глаза у барышни были практически квадратные.
- Вы как? – Спросил он в опустившееся стекло.
Девушка за ним сейчас дышала, как сапёр совершивший ошибку. Часто, мелко и испуганно. У неё была короткая стрижка, чуть близко посаженные глаза и маленький круглый подбородок, который сейчас дрожал.
- А… а вы сами-то как? Я… ой, вы прости-ите меня. Я сама не знаю, как это так получилось.
- Да ничего. – Лёнька правда не обижался. Он растянул ручки пакета. Невольно, чтобы отвлечься. И увидел, что бутылка с коньяком цела.
Зато ветровое стекло красной машины креативно пестрело паутинкой трещин, что разбегались из того места, куда пакет с этой бутылкой и прилетел.
Да, несолидно вышло.
- Нет, правда ничего. – Лёнька попытался улыбнуться. У барышни с дрожащим подбородком из глаз брызнули слёзы.
Значит шок прошёл. Отметил про себя Лёнька. И сказал барышне:
- Вот стекло у вас…
- А это ж даже не у меня.
Она засуетилась, открыла дверь. Достала бумажный платочек. Промокнула глаза. Лёнька отошёл. Барышня выбралась из машины, зашла вперёд и теперь смотрела, не отрываясь, на белую паутину трещин.
- В смысле: не у вас? – Лёньке снова захотелось отвлечься, да и по существу стало интересно.
- Я ж у подруги взяла машину. На один день: на сегодня. Представляете? Мне так нужно было… - Она замялась и продолжила словно с нового абзаца.
- Как вы себя чувствуете? Меня Маша зовут. Вы сильно не ударились? Я, понимаете, совсем вас не заметила.
Переварив услышанное, Лёнька ответил по порядку:
- Чувствую лёгкий голод. И кошка дома ждёт свою еду. Меня зовут Леонид. Я как-то, знаете, совсем даже не ударился. И, надо признаться, я тоже вас не замечал. Пока не… это вот…
Они впервые улыбнулись вместе.

Рефлексия. Часть 9

Тексты, которые Лёнька даже с натяжкой мог бы назвать художественными, он писал исключительно на бумаге. Простым карандашом, очиняя его точилкой. Это была именно та скорость изложения, с какой ему комфортно формулировать свои мысли. Печатать сразу на клавиатуре для Лёньки было слишком быстро. С самого рождения текста предполагая неизбежную и беспощадную его редактуру. От руки же слова ложились медленнее, давая время обдумать каждое из них. Так Лёнька и писал художественные тексты. Так он и писал прямо сейчас.
Хотя фактор стены никто не отменял. Ведь как оно бывает: пишется тебе и пишется. И вдруг: стоп, мой хороший. Отсутствие слов будто намекает тебе: возьми паузу, родной. Не всё же шпарить. Не всё жечь глаголом. Продышишься, отфильтруешься. И пойдут слова. И вернётся смысл. И суть. Ведь нельзя же божить двадцать-четыре-на-семь. Именно так оно и бывает. Так и есть. На какой-то момент усомнившись в своём потенциале, в выбранном пути, в направлении, в верности, Лёнька вдохнул-задержал-выдохнул и словно перезагрузился. И заново полились слова.
Интересное дело: с последнего раза, как они по случаю увиделись в парке, Лёнька всё не мог выбросить из головы Полину. По сути и выбрасывать её ниоткуда не стоило. Она ведь должна бы помогать. Как соавтор. Но как ни старался Лёнька, как ни играл он словами, в каждый из моментов своего предоплаченного творчества он с ясностью самурайского клинка понимал, что пишет ею. Пишет вместо неё. И неправдой было бы сказать, что это ему помогало. Вряд ли. Женщины, даже и не свои – помеха творчеству. А уж тем более – такие. Блондинки в длиннющих джинсах.
Наизнанку выворачивался Лёнька, а слова всё не шли. И никакой тебе помощи. Ниоткуда. Да и откуда бы ей взяться? Помощь творчеству – штука совсем уж абсурдная по самой своей природе, как помощь дождю. Или снегу. Не поможешь ничем, если не лезет из тебя. Потому что творчество по сути – это заглаживание собственной ущербности. Идеальный, целый, полный и самодостаточный человек и в голову не возьмёт себе идею затворить. Потому что нечего ему из себя выталкивать. Нечем ему делиться с этим миром. Да и не надо. И только в чём-то ущербные, недожившие, недосказанные изливаются в творчестве. В этом убеждён был Лёнька. Такова была его философия и мифология. Тем он и жил. Так и творил. Писал только кровью. И только из последних сил. По-другому и не мог. По-другому и не стал бы.
Однако философия – философией, а писать надо. Время, какие бы у тебя ни были с ним отношения в твоём персональном мире, время – оно идёт. И чем больше его проходит, тем больше хотелось бы иметь записанных слов и авторских листов. А если их нет, то куда и для чего это время ушло? Такими вопросами задавался Лёнька в последние два-три дня. И где ему было искать ответ? Чем подпитываться и где прятаться? Кто поможет автору? Никто. Где он утешится и чем? Да нигде. Пока не сам. И никто за него.
Изо всех ужасов этого мира муки творчества – одни из самых кошмарных. Но они и самые сладостные. По определению. Ничто и никто так тебе ничего не даст. Но ничто и не отнимет. Не возьмёт. И этот некий баланс отдачи-приобретения всегда в твою пользу. Каким-то неуловимым образом. Взаимоотношение это находится вне законов евклидового пространства или ньютоновской жидкости. Где больше – значит лучше. Где рост – это вверх. Творчество – это потеря. Но и возрождение в тот же самый момент. Самый несправедливый способ общения человека с миром. Самый неблагодарный, но самый роскошный. Самый дикий. И самый цивилизованный.
Всё это Лёнька знал. От всего этого он и отталкивался. Через это страдал. Но тем и жил.
Он сидел сейчас в кальянной. Где писалось ему особенно легко. Хотя кальян он не курил. Не любил. Сидел за стойкой на высоком стуле. Когда ноги приходится заворачивать вокруг ножек стула этого. Потому что до пола они – ну никак. Слева от него приезжие с характерным шелестящим говором обсуждали деньги и зачем-то Краснодар. Справа два молодых человека с активностью поливальной машины курили сигареты. Буквально одну за одной. Это создавало специфическую атмосферу, в которой писать было парадоксально удобно. И Лёнька писал. Медленно, трудно. Так, как оно пишется. В людном месте. Но неудержимо. И ему было больно и хорошо. И он болел и писал. Какой-то самый нелепый из возможных хип-хопов лез в уши. А дым от соседнего кальяна – в глаза. Но это было много лучше, чем, закрывшись дома в четырёх стенах, давить из себя через силу. Здесь и давить-то не нужно. Всё за тебя выдавят. Только записывать успевай. Лёнька так и делал. В отсутствие собственных мыслей он тянулся к чужим. Не чуждым. Просто к не своим. Хотя кто и кому дарил авторство мыслей? Откуда они приходят и кого считать их создателем? Того, в чьей голове они сложились в слова? Того, кто впервые произнёс их вслух? И то, и другое представлялось одинаково абсурдным Лёньке. Прямо сейчас.
И как это бывает – вдруг и наконец – мысль пришла. И родилась идея. И потекли слова. Что та жижа на пляже из-под ваших пальцев. Как оказалось, самое простое и самое главное – отбросить всё, что вас сдерживало всю дорогу. Что блокировало, что препятствовало. Что тормозило. Например – постричься. И срезать весь этот негатив, что накопился вместе с волосами.

Рефлексия. Часть 8

Соловей пел. Бабуля слушала, листая страницы книги. Синица в дереве напротив обнаружила дупло и исследовала его теперь с усердием бывалого шахтёра. Лопухи за дорожкой густо покрывали пространство между деревьями. Лёньке было хорошо. Натура всё не давала поводов для творчества.
В воздухе вокруг что-то щёлкнуло, и из-за кустов появился Воробьёв. Лёнькин старинный приятель. День переставал быть томным.
- О-хо-хо, Лёнич, привет!
Воробьёв был открыт и шумен, как обычно. Лёнька растянул рот в улыбке и приподнялся с лавки. Они подали руки. Шурик попытался заключить Гаевского в объятья, но тот то ли вывернулся, то ли просто не судьба в этот раз.
- Как сам? Что тут делаешь?
Воробьёв жил на окраине, которой по невнятной причине гордился. Лёнька, житель откровенного центра, этого не понимал, но и не обсуждал никогда.
- Я ничего себе. Живу помаленьку. Вот продышаться вышел.
- Лёнь, ты что, пишешь? – Шурик угадывал это страдальческое состояние Лёньки безошибочно.
- Пишу немного. Вот взял заказ. Теперь отступать некуда.
Лёнька снова изобразил улыбку одними губами. Шурик оценил.
- Треснем, может? Для вдохновения, а?
Опять это слово появилось в Лёнькиной атмосфере. Он ответил даже не помявшись, как принято в таких случаях.
- Не, Сань. Не лезет. Писать хочу. – Он повёл глазами вправо-влево. – Писать надо.
Шурик внимательно смотрел на Гаевского. Таким увлечённым он давно его не видел. И был, по сути, рад за него. Хотя выпить с ним всегда было неплохо. Никогда не было плохо.
Натура всё не шла к Лёньке. И Шурик начинал раздражать. Хотя в другое время Лёнька был бы рад ему, как мало кому. Правда.
Воробьёв наконец-то почувствовал некую неловкость и принялся прощаться. Расставания с ним всегда получались затянутыми. Как человек до сих пор живущий с родителями, он не чувствовал святости личного пространства. И всё же, наконец, он выговорился и протянул руку. Лёнька пожал её и искренне улыбнулся. Наконец.
- До скорого, Саня.
Воробьёв поскакал своей птичьей походкой в сторону выхода из парка, шелестя подошвами слегка раздосадованно.
Что ж поделаешь? Если не время выпивать и трепаться о пустяках. Кто бы мог подумать буквально позавчера ещё, что этот невозможный болван Лёнька будет так увлечён работой, что не соберётся с силами даже поболтать с давнишним корешем. А вот оно как вышло. И вы знаете: Лёньку это очень и очень радовало. Давно так ничто не радовало. С позапрошлого Нового года, наверное.
Цепляясь за все эти мысли, Лёнька был уже готов двинуться домой, когда в сильную долю с левой ноги в кадр его персонального фильма вошла Полина Валерьевна. В брюках, таких же длинных, что те джинсы. Вот это было неожиданно. Лёнька почувствовал, как прилип к скамейке, и они встретились взглядами.
- Леонид, здравствуйте. А что вы тут?..
- Так я живу тут через дорогу. – Лёнька то моргал, то раскрывал глаза шире отпущенного. – Вот выбрался подышать. И отвлечься от писанины.
- То есть, пишется активно?
- Х-ха… а как можно писать пассивно? Активней некуда. Можно так сказать.
- Так это ведь замечательно. – Полина ещё раз сделала свои глаза чуть более раскосыми на время улыбки. – Я ведь говорила, что у вас всё получится с книгой.
Лёня усмехнулся.
- А я и не сомневался. Нет, вы знаете, Полина Валерьевна, бывают моменты… бывают заказы, когда понимаешь, что можешь. Но вот что-то стоит между тобой и твоей целью. – Лёнька разоткровенничался до крайности. И это давалось ему до крайности же легко и как будто безопасно. – А вообще я пишу себе и пишу. Хоть, признаться откровенно, определённые сложности с текстом я испытываю.
Полина Валерьевна не спросив присела рядом с Лёнькой на лавочку. Поставила сумочку между ним и собой. И продолжила беседу. Как-то само собой это у неё вышло.
- А что за сложности у вас? С текстом, я имею в виду.
- Видите ли, Полина Валерьевна, - Лёнька прервался. – Ой, слушайте, а можно я буду называть вас на «вы», но по имени? Без отчества.
Полина «по имени» рассмеялась, запрокинув голову. Она сидела, положив одну ногу на другую. Теперь она поменяла их местами. Лёнька уставился на тротуарную плитку перед собой, заметив трещину на одной из них. Лёд ломом зимою сшибают, а потом вот трещины. Не к месту подумал он.
- Да, конечно, Леонид. Вы можете называть меня по имени. И мы при этом вполне можем оставаться на «вы».
- Отлично.
- Не то слово.
Это поистине бесценные моменты, когда понимаешь собеседника с полуслова. С половины какого-нибудь формального слова, которое само по себе ничего и не значит. Кроме звука, который оно издаёт. Эти моменты поистине бесценны.
- Так вот, Полина… - Лёнька осёкся, впервые произнеся это имя отдельно от отчества. – Конечно я испытываю с нашим текстом определённые сложности.
Он сейчас чертил пальцами перед собой фигуры, достойные заслуженного футбольного тренера или фокусника, включённого в чёрные списки большинства казино Европы. Нервничал Лёнька. Откровенно нервничал. Одна искренность и спасала.
- Я понимаю, что писать надо легко и непринуждённо. И с этим как раз связаны все мои сложности. Видите ли, Полина, одно дело шпарить наполнение для сайтов и пресс-релизы – ловкость рук и никакого мошенничества – и совсем другое – «на полном серьёзе» выдавать художественный текст. От чужого лица.
Лёнька сейчас глянул на Полину внимательно. Пристально посмотрел. И продолжил.
- Вы знаете, и даже не от вашего лица, как оказалось. Пообщавшись с вами, я понял, что даже и не вы якобы напишете эту книгу. Даже как будто и не вы.
Лёнька разгорячился. Но он очень хотел это сказать. Очень.
- До общения с вами, Полина, я уже имел в голове какие-то шаблоны и формулировки. Но потом я словно в стену уткнулся. Я просто понял, что всё не так просто, как мне невольно казалось. Видите ли, разговаривая с вами, я ловлю себя на мысли, что вы говорите словами, какими я сам от всей души мог бы говорить. Безо всяких скидок на пол и возраст. И это несколько обескуражило меня. Тяжеловесные конструкции, да? Теперь я не могу просто выкладывать на бумагу глупости, на что, признаюсь, рассчитывал, договариваясь с МихалЕвгеньичем. Только ни слова ему, хорошо? Потому что понимаю: пиши эту книгу вы сами, она вышла бы куда сложнее и умнее, чем то, о чём у нас с ним изначально шла речь.
Лёнька высказался и перевёл дух наконец. Пока он говорил, слова его казались ему связными и даже единственно допустимыми и возможными. Но всякий монолог имеет своё завершение. По окончании собственного, Лёньке стало стыдно и нелепо. Писать – это его труд. На который он согласился и за который уже получил аванс. А тут такие откровения практически с заказчиком. Неловко это всё. И непрофессионально. Глупо даже. Очень стыдно было сейчас Лёньке.
- Вы к чему клоните, Леонид?
Полина глядела так строго, что можно было испугаться. Можно было. Абсолютно.
- Хмм… Ни к чему, нет, Полина, я без задней мысли. Правда: как в стену уткнулся. Вот и болтаю что ни попадя. В надежде выйти из ступора. – Лёнька просветлел глазами. – Вы ведь сами говорили, чтобы я не выдумывал ничего, а спрашивал вас. Вот я и спрашиваю.
- Тоже правда, - отозвалась Полина тихо. И ничего лучше этого в данный момент сказать она не могла.
Опиши кто эту сцену в книге – это было бы откровенным повторением. Но Лёнька сейчас почувствовал, что он снова всё понял. Ему снова всё стало ясно, словно солнечным днём на липовой аллее. О тексте он уже успел за свою графоманскую биографию привыкнуть мыслить тысячами знаков, но теперь он сказал бы, что всё ясно стало дня на два вперёд. Вне зависимости от объёмов. Просто вне этой зависимости. Сколько напишет – всё будет его. И это будет то, что нужно.
Явно скомкав концовку, Лёнька усердно вежливо распрощался, избегая вариантов испортить свою вдруг нахлынувшую уверенность в происходящем, и двинулся домой. Писать дальше. Полина пошла своей дорогой. И если бы Лёнька сейчас мог видеть её лицо, ему бы понравилась довольная ухмылочка на её губах. Не самодовольная. Просто ухмылочка.
Вечер сгущался над городом. Небо разнообразили сизые тучи. Солнце клонилось к закату. Если птицы могли бы зевать – они сейчас зевали, сократив свои песни до речёвок. Становилось прохладно и трепетно. Это был месяц май. Лучшее и последнее время для предвкушения. До победы Лёньке было ещё далеко.

Рефлексия. Часть 7

Пока не решишь купить себе перчатки или, там, шляпу, кажется, что и того, и другого полным-полно в любом галантерейном и на любом вещевом рынке. Пока не решишь и лично не убедишься, что буквально днём с огнём не сыскать ничего подходящего.
Пока Лёнька не стал бросать первые фразы наполовину оплаченной книги на бумагу, он был практически уверен, что уж «женский детектив» осилит без особых проблем. Пока не стал бросать первые фразы. На деле всё оказалось гораздо сложнее. Он словно в стену уткнулся. Писать незатейливо ему, одинокому зануде, оказалось так же сложно, как, наверное, сложно изобразить неумелое катание, будучи превосходным конькобежцем.
Когда слова совсем не шли, Лёнька пытался представить, как бы это написала Полина. Валерьевна. Проще не становилось. Даже наоборот: становилось понятно, что писать легко и без затей придётся даже не от её имени. А от лица какой-то вовсе уж вымышленной барышни. Легковесной и легкомысленной. Ироничной, но позитивной. Такая вот задачка.
Во вдохновение Лёнька не верил. Никогда он в литературной работе не привязывался к моменту времени. Мол, ой, мамочки, снизошло, надо срочно писать. Хорошо, если так. Но он знал и был уверен, что надо сесть и приняться писать. И тогда снизойдёт. И персонажи заговорят. И сцена с их участием оживёт. Не верил Лёнька во вдохновение. До сегодняшнего дня. Когда вдруг так отчаянно стал в нём нуждаться.
Люди далёкие от творчества, видимо, думают, что писатель или поэт – это человек, который мерит комнату шагами, не находя себе места, в поисках темы, образа или просто подходящего слова. Пока над ним не соберётся из пыльного небытия порочный младенец с крыльями или обёрнутая занавеской толстуха с лирой в руках. И вот тогда наш герой припадает к тексту и строчит, как из пулемёта. Да, так оно и происходит. Только без толстух и детей. Литератор сидит и строчит. А потом уничтожает половину написанного. И переделывает. И читает вслух, шлифуя своё, шедевральное. Пока ему самому не станет нравиться записанный им текст. И так – день за днём. Не дожидаясь вдохновений с младенцами.
Примерно такими словами можно было описать Лёнькину досаду. Если вам сказать: «Не думай про бегемота», то кроме этого бегемота ничего и не мелькнёт перед вашими глазами в следующие несколько секунд. Лёнька дал себе установку писать незатейливо, и сплошные витиеватости лезли теперь ему в голову. Он успел уже трижды про себя высмеять всех любителей женских детективов с их боязнью сложных мыслей. Всех их авторов и издателей. А легче не становилось. И простые, берёзово-ясные слова не рождались. И Лёнька решил «сходить в народ». В конце концов, он не должен ничего выдумывать. Лучше списать с натуры.
В поисках натуры Лёнька побрёл на озеро. Минутах в десяти ходьбы от его дома подставляло оно своё зеркало небу. Парк вокруг него был безнадёжно благоустроен несколько лет назад. Теперь жители городских окраин выгуливали здесь своих подружек. Это было дешевле, чем их ужинать. Но сегодня именно это и нужно было Лёньке. Устроившись на лавочке с видом на воду, он выдохнул и принялся глазеть по сторонам.
Натура берёт своё. И даёт. Тем она и уникальна. Тем она и богата: на ровном месте рождаются такие темы, что ни выдумать, ни изобрести. Вот и на этот раз: только подошёл Лёнька к этому скоплению лавочек, только расположился, как тут же в поле его зрения стали попадать персонажи сколь интересные, столь же дикорастущие. Что безусловно будоражило его воображение.
Молодые семьи с беспардонными в силу малолетства детьми отфильтровывались сразу. Хотя от них, по идее, и нужно было набираться Лёньке простоты и естества. Но они отбрасывались неминуемо и безгранично. Как сорняки, по-своему прекрасные и мощные в своём диком буйстве. Как обочина, не пригодная для скоростной езды. При этом сами по себе люди эти со всеми своими детьми были очаровательны и имели полное право на всё что угодно. Но не сегодня. И не в Лёнькином мире. Не было у них власти над ним. И не было у него к ним ни малейшего интереса. Он искал глазами интеллигентных пенсионеров. Или пусть помоложе. Но не менее. Но всё никак. Пока всё никак.
Вдали прошли два мента в кепках, что официально назывались «фуражка полевая», хоть и были кепками по сути. Их Лёнька заметил по привычке выпивать в людных местах. Но сейчас ему было настолько не до выпивки, что и вниманию своему к тем ментам он скорее удивился. Бездарность собственных мыслей его просто угнетала.
На лавочке справа от него метрах в двадцати сидела бабуля с книгой в руках. На высокой липе позади неё пел невидимый никому соловей. Такая старость на мгновение представилась Лёньке идеальной. Но только на мгновение. Никакой старости. Соберись, Лёнька!
Всё чаще приходилось ему мотивировать себя этим беззвучным окриком. Порой даже и вслух. Тридцать девять лет. Можно и облениться невольно. Но никак нельзя. Потому что дальше тогда просто никак.

Рефлексия. Часть 6

- Полина Валерьевна? Добрый день… утро… день. Это Леонид. Гаевский. Вам Михал Евгеньич должен был сказать.
- А, Леонид… Да, Михаил говорил про вас. Я сейчас дома.
Голос у Полины Валерьевны был высокий. Серебристый, что ли. Такому голосу обычно сопутствуют рост и небольшая грудь.
С чего бы это Лёньке думать сейчас в таком ключе – никому не известно. Да и незачем об этом задумываться, если уж ему самому не пришло в голову разобраться в этом.
Такси особенно хороши в дождь. Когда капли разбегаются по ветровому стеклу в стороны и вверх. А ты сидишь себе пассажир-пассажиром и думаешь о своём. О чём-то эпохальном. В отличие от всех этих водительских дорожных знаков, рядности и трёхглазых светофоров.
Минут за семь домчав от себя до Маркса, где жила Полина Валерьевна, Лёнька вышел на эту лишённую растительности самую городскую из улиц его города, прошёл через арку во двор, разминувшись в глубине подворотни с пожилым мужчиной, что вёл на поводке ещё более пожилого по своим меркам английского бульдога. Тот хрипел и чуть ли не пукал на каждом шагу. Сохраняя при этом ну просто викторианское достоинство. Эта метафора показалась Лёньке символичной.
Вот подъезд и домофон. Забыл номер квартиры. Лёнька, ты – невозможный болван.
- Алло, Полина Валерьевна? Вы простите, я номер квартиры забыл.
- Ну, прощать мне вас пока не за что. А кнопку нажимайте возле номера 49.
А она та ещё штучка. Подумал мимоходом Лёнька, пока резкий сигнал домофона впускал его внутрь подъезда. А казалось, что с «папиками» живут одни длинноногие блондинки.
По звонку дверь квартиры открылась, и Лёнька увидел в распахнувшемся светлом проёме высокую блондинку в длинных джинсах. Чуть раскосые глаза её смотрели внимательно и, казалось, немного придирчиво. Таково было первое Лёнькино впечатление.
- Здравствуйте, Полина Валерьевна. Я – Леонид. Гаевский.
Лёнька почувствовал поверхностью бедра зажигалку в кармане своих брюк. И телефон – в другом кармане.
- Здравствуйте, Леонид Гаевский, - всё так же звонко отозвалась Полина Валерьевна. – Проходите, пожалуйста.
Лёнька вошёл. Да, потолки на Карла Маркса – это нечто. В квартире было очень светло и пахло кофе.
- Только смололи или уже сварили?
Лёнька вовсе не дерзил. Но вышло довольно смело. Учитывая обстоятельства.
- Только смолола.
Полина Валерьевна улыбнулась, и глаза её на это мгновение стали ещё чуть более раскосыми. Блондинка, ну. Любит он её, ну. Книгу вот заказал.
От этого глагола Лёньку сильно дёрнуло внутри. И тут же прошло.
- Я сейчас сварю, если вы не возражаете.
- Абсолютно, Полина Валерьевна. Подожду.
Лёнька плюхнулся на широкий мягкий диван, обтянутый кожей цвета молочного шоколада, утопая в десятке, как минимум, подушек. Устроившись среди них наконец, он так же уложил стопочкой мысли в голове и уже скоро чувствовал запах подходящего к своему апогею кофе.
Чашки встали на стол, звякнув блюдцами, и запах окончательно заполнил комнату, располагая к беседе. Лёнька отхлебнул и почти зажмурился. Хороший и «правильный» кофе сводит с ума.
- Я настоял на нашей встрече по нескольким причинам. Думаю, вы всё поймёте, когда я объясню, Полина Валерьевна.
Она снова улыбнулась слегка и выдохнула:
- Объясняйте, Леонид. Там посмотрим.
Леонид подумал, что чем умнее женщина, тем легче будет подражать ей на письме. Польщённый таким комплиментом самому себе, он разболтался.
- Вы же понимаете, а вы производите впечатление барышни очень неглупой, так вот: вы же понимаете, что мне просто необходимо для работы, для нашего общего дела пообщаться с вами. Просто для того, чтобы писать от вашего имени. Чтобы говорить вашими словами. Чтобы видеть вещи вокруг вашими глазами.
- Вы ужасно романтично описали причину нашей встречи.
Полина Валерьевна рассмеялась. И Лёнька хохотнул. И было тут несложно, а стало ещё проще.
- Да, пожалуй, романтично. Соглашусь, - он улыбался, понимая, что в принципе всё уже узнал. Всё, что хотел. Он напишет книгу от её имени. У него всё получится. И это будет нетрудно.
- А мне кажется, Леонид, что у вас получится с книгой, - неожиданно подхватила эту никем пока не озвученную мысль Полина Валерьевна. У вас пристальный взгляд и подвижное лицо. И вы, надо сказать, тоже производите впечатление человека неглупого.
Переговоры проходили как-то чересчур гладко. Но это вовсе не настораживало.
- А если у вас будут возникать вопросы – вы не придумывайте сами ничего. Вы спросите меня – так будет более… достоверно.
- Спрошу, обязательно спрошу. – Он мельком глянул на её руки. Скажите, Полина Валерьевна, а вы правша ведь?
Полина Валерьевна посмотрела на свои ладони. Потом повернула их тыльной стороной к лицу, чуть дольше задержавшись на маникюре. Подняла брови.
- Категорическая правша. Я даже не представляю, как можно левой рукой ключ в замке провернуть.
На вид ей лет было до тридцати. Ну, может, двадцать восемь. Длинные пальцы. Не очень густые светло-русые волосы. Какой-то жалостливый рот. Он был небольшой и словно до конца не закрывался никогда. Точнее Лёнька её сейчас не описал бы.
- Вы печенье берите, Леонид. Оно датское.
- Лучшее в мире, - задумчиво протянул Лёнька.
Они переглянулись и снова разулыбались.
- Да, да. Точно. Датское печенье и бельгийский шоколад.
Как она была права!
- Ну, если мы сходимся в таких… э-э-э… базовых понятиях, то, думаю, продуктивно сотрудничать нам будет несложно.
Полина Валерьевна поставила чашку на блюдце, облизала губы и спросила:
- А о каком сотрудничестве вы, Леонид, говорите? – Она глядела хитро, хотя, естественно, без агрессии, без нажима. – Вы пишете, а моё имя просто будет стоять на обложке. Или как?
- Да, вы правы. Я имел в виду, говоря о сотрудничестве, наше общение. Мне как автору, чтобы понять, устами какого человека я буду рассказывать историю. Писать книгу.
- Ой, Леонид, вы всегда изъясняетесь так лапидарно?
Лёнькины брови полезли кверху, а губы вытянулись в трубочку удивлённо.
- Она и такое слово знает… – только и прошептал он. Разряжая обстановку своим комичным восторгом.
- Нет, ну правда: такие у вас тяжеловесные конструкции. Вот так вы точно не похоже на меня напишете.
Теперь Лёнька смутился немного. Он и правда, пока ехал сюда, робел отчасти. И дело ответственное, и ситуация острая. И никак не шёл из головы Каравай, который теребит перстень. На своём левом безымянном.
- Да я… вы простите, я это от волнения, наверное, - Лёнька ёрзал среди подушек на шоколадном диване. И правда, как-то неловко вышло. Захотелось коньяку. Для храбрости, как водится.
- А вы выпиваете, Леонид?
Огорошила таким вопросом. Прямо огорошила. Неужели по нему уже так видно?
- А что, по мне заметно? – Не нашёл другого ответа Лёнька.
- То есть, бывает?
Она сказала это так, что прозвучал не вопрос. Прозвучало утверждение. И худшее, что Лёнька сейчас мог сделать – это пуститься в оправдания.
- Нет, ну как… Не чаще, чем остальные. Так… По случаю.
- Да я ничего. – Сделала примирительный жест руками Полина Валерьевна. – Просто хотела предложить. У меня есть виски, есть джин. Ещё есть ликёр, но он, честно говоря, не очень.
Лёнька вдохнул и спросил:
- А коньяку нет?
Полина Валерьевна отчего-то посерьёзнела лицом и сказала тише прежнего:
- Нет, Леонид. Коньяку нет.
- Тогда ладно. Наверное, ничего не надо. Я не буду пить. Спасибо. Мне ж ещё работать.
- Серьёзный подход. Это импонирует.
Они улыбнулись друг другу. И посидели молча, допивая кофе.
- А как вы сейчас видите книгу, Леонид? Вы уже знаете, о чём она будет? Есть какие-нибудь мысли?
Лёнька посмотрел на Полину, потом отвёл взгляд вправо и наклонил голову.
- Я думаю, речь идёт о детективе. Что-то, скажем так, актуальное и незатейливое. Никакого занудства, я имею в виду.
- «Женский детектив», да?
- Собственно, да. – Лёнька растопырил пальцы и развёл ладони слегка. - Полина Валерьевна, а может у вас у самой есть соображения на этот счёт?
Полина взяла с блюдца кофейную ложечку и снова положила её на место.
- Леонид, вы опять перекладываете на меня свою работу?
- Перекладываю, точно.  – Лёнька искренне улыбнулся. – Не буду больше. Это ж я для пользы дела так.
- Хорошо. Я пошутить хотела, - Полина откусила от печенья. – Вы знаете, я об этом не думала. Михаил предложил, я в принципе согласилась. Хотя, если честно сказать, возможно мне и самой хотелось бы написать книгу. Но, наверное, не в этой жизни всё же.
И они помолчали. Каждый – о чём-то своём. Лёньке вдруг захотелось пельменей и домой.
- Ладненько, Полина Валерьевна. Поеду я, наверное. Всё мы обсудили. Для себя отметки я сделал. Буду приступать. Времени-то практически в обрез.
Лёнька поднялся с дивана. Полина тоже встала.
- Конечно, Леонид. Езжайте. Да, и не забывайте: если будете в чём сомневаться – не выдумывайте, пожалуйста. Спрашивайте меня. Номер у вас есть.
- Номер у меня есть, - эхом повторил, отвечая, Лёнька.
Во дворе было тесно от машин. Дождь уже кончился. Принеся в город майскую свежесть и кусочки неба отражениями в лужах.
Через них теперь перепрыгивал Лёнька. Через лужи. Мимо ратуши. Вниз к остановке. Троллейбус подъехал как по заказу. На нём и двинулся Лёнька домой. Пельменей ему всё ещё хотелось.

Profile

вдаль
art_mik
Справочник сновидений

Latest Month

November 2016
S M T W T F S
  12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
27282930   

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by Akiko Kurono